Оглавление I Вперед

Российская национальная библиотека

В. Р. ФИРСОВ

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬНОЕ
РЕГУЛИРОВАНИЕ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ БИБЛИОТЕК

Санкт-Петербург
2000

УДК 02
ББК 78.34
Ф 62

Монография посвящена формированию библиотечного законодательства — нового раздела права в формирующемся гражданском обществе, обеспечивающего гарантии на доступность информации и культурных ценностей, сосредоточенных в библиотеках. Рассматриваются как российские законы, в разработке которых автор принимал участие, так и опыт СНГ, европейских стран, США.

Государственное регулирование деятельности библиотек представлено в широком социальном и культурном контексте, определившим противоречивые черты развития библиотек в течение 1985—1999 гг. Предназначена для руководителей библиотек, библиотековедов, тем, кому интересны пути эволюции нашей культуры.

© Российская национальная библиотека, 2000 г.

© В. Р. Фирсов, 2000 г.

Оглавление

Предисловие

Данная работа обобщает опыт формирования библиотечного законодательства в России последнего десятилетия XX века. Истоки его формирования не в абстрактной инициативе теоретиков либо руководителей библиотечного дела. Россия вступила в качественно новый этап общественного развития, противоречивый, но с четко выраженным позитивным вектором происходящих преобразований. В том социуме, к которому мы стремимся, библиотеки должны занять более значимую роль — и как центры, где можно получить жизненно важную информацию, и как учреждения культуры и досуга. Действовавшая система государственного управления библиотеками, эффективно справлявшаяся с провозглашенными ранее задачами, перестала работать. Изменилась сама система государственности, изменились потребности граждан, а значит,— меняются и сами библиотеки. На последующих страницах, анализируя деятельность библиотек последних лет, мы размышляем о том, почему возникла необходимость в специальном библиотечном законодательстве. Какова роль государства в обеспечении гарантированной Конституцией доступности культуры и информации? Какова роль федерального центра и субъектов Федерации в организации библиотечного обслуживания? Каковы права граждан, и насколько они обеспечены законом?

Для ответа на этот вопрос мы привлекли опыт зарубежных стран — европейских и США.

Несмотря на широко распространенные патерналистские ожидания, государство уже не может и не должно оставаться единственным субъектом национальной политики по отношению к библиотекам и читателям. Часть его регулирующих функций берут на себя общественно-профессиональные объединения библиотекарей. Этот процесс мы также пытались проанализировать.

Невозможно подводить итоги в начале пути. Именно поэтому, в завершающей главе, мы попытались наметить дальнейшие перспективы развития библиотечного законодательства за гранью XX века.

Данная книга в какой-то мере является обобщением практической деятельности автора в последнее десятилетие. И мне хотелось бы поблагодарить всех тех, с кем мне довелось работать в увлекательнейшей сфере законотворчества — в различные годы, над различными актами. Это прежде всего М. Д. Афанасьев, Н. В. Бубекина, Ю. А. Гриханов, Н. П. Игумнова, Т. П. Манилова, Р. З. Панова и Л. А. Шилов. Большую помощь в поиске материала для книги оказал Э. Казинец из Нью-Йоркской публичной библиотеки, а также мои коллеги из библиотек Иллинойского, Колумбийского, Ратджерс университетов США. Всем им моя признательность.

Автор

Понятие “библиотечная политика” прочно утвердилось в профессиональном лексиконе во второй половине 90-х годов XX в. Вместе с тем не надо переоценивать его значение: за пределами библиотечной сферы (библиотечная практика, библиотечная наука, управление библиотечным делом, библиотечное образование) его экспликация будет далека от реальности. Более распространенным является обобщающее по отношению к библиотечной политике понятие культурной политики. Однако и оно в профессиональной литературе впервые появляется в 1960—1980-х годах [107, 263, 255, 314], входя в употребление параллельно уходящему понятию “культурная революция” и широко употребляющемуся понятию “культурное строительство” [см. также 93, 253]. Из более ранних прецедентов можно назвать лишь статью М. Лодынски “У колыбели польской библиотечной политики” (1935 г.) , к сожалению, малоизвестную в библиотечных кругах и поныне.

Каковы причины того, что понятие, появившееся в литературе в 1960-х годах, приобретает особую актуальность в 1990-х?

Одна из наиболее характерных черт развития нашего общества последнего десятилетия — последовательное разгосударствление различных сфер общественного устройства. В полной мере оно коснулось и культуры. В данном случае мы имеем в виду не происходящую приватизацию общественного сознания, в смысле смещения интересов из сферы общественно значимого в сферу индивидуальную. Более важен выход из сферы централизованного (на федеральном уровне) государственного управления всего многообразия культурных учреждений и процессов, расположенных и происходящих в 89 субъектах Федерации. Вначале это происходит “де-юре” — в соответствии с подписанными в течение 1992 г. федеративными договорами федерального центра с субъектами Федерации практически все полномочия в сфере культуры переходят к последним. За центром остается право разрабатывать “основы законодательства” (подчеркнем, только основы, а не само законодательство) и право на участие в совместной деятельности в области охраны памятников культуры [см. 49, 50]. Дальнейшее разрешение данный вопрос получил в Конституции Российской Федерации, принятой в 1993 г. Полномочия центра были несколько расширены, и “общие вопросы воспитания, образования, науки, культуры, физической культуры и спорта” в соответствии с п. “е” ст. 72 были отнесены к “совместному ведению Российской Федерации и субъектов Российской Федерации”.

Естественно, утверждение “де-факто” от статуса “де-юре” разделял определенный временной интервал — в культуре происходило упорядочение отношений собственности, механизма финансирования и т. д. Данный процесс происходил на фоне провозглашенных хорошо знакомых, памятных нам идеологических постулатов: “Как можно меньше государства!”, “Берите власти столько, сколько сможете!”. Сложность ситуации усугублялась тем, что в это время начала происходить кардинальная трансформация самого феномена культуры, его несущей конструкции — парадигмы ценностей.

Итак, первой причиной актуализации понятия “культурная политика” в 1990-х годах был закономерный вопрос: “Играет ли в новых условиях какую-либо роль в сфере культуры государство?”. Прозвучавший впервые в устах публицистов, вопрос был подхвачен и учеными: “Что же произошло и происходит с нашей культурной политикой России, и есть ли вообще какая-нибудь политика?” [224, с. 451].

Сформулированный вопрос коснулся прежде всего федеральных органов управления, конкретно — Министерства культуры России. При такой постановке вопроса ответ на него может стать основой самоидентификации — осознания целей, задач, функций, прав Министерства в условиях складывающегося правового поля и формирующейся практики. В библиотечной сфере в ведении Министерства культуры (т. е. с учетом перераспределения отношений собственности и механизма финансирования) остались лишь 9 библиотек федерального подчинения. Таким образом, вопрос определения содержания культурной политики перестал носить абстрактно-теоретический характер — от его решения зависел статус Министерства и вообще его право на существование.

1 апреля 1994 г. Федеральный Совет по культуре и искусству при Министерстве культуры России принимает решение о разработке “Концепции национальной культурной политики в Российской Федерации” [247, с. 46—49]. В том же году Министерство культуры издает первый выпуск Информационного бюллетеня “Ориентиры культурной политики” [см. 246], основное содержание которого посвящается данному вопросу. В рамках целевой федеральной программы формируется специальная экспертная группа для анализа ситуации применительно к сфере библиотек. С 1993 г. центральным вопросом ежегодно проходящих совещаний директоров крупнейших библиотек России (как федеральных, так и субъектов Федерации) становится именно вопрос государственной библиотечной политики. На этих совещаниях Министерство стало высказывать свое видение “приоритетов библиотечной политики”.

Другая причина выдвижения вопросов культурной политики в центр внимания носила международный характер. В начале 1990-х годов Россия заявила о своем желании вступить в Совет Европы — международную политическую, консультативную организацию, членство в которой накладывает определенные обязанности на государства-участники. Часть из них связана с базовыми правами человека — на доступность культуры, информации, на свободу культурного творчества и самовыражения. Наличие сформулированной культурной политики становится не только желательным, но и необходимым, прежде всего для анализа степени ее соответствия международным нормам, закрепленным в конвенциях, подписанных странами — членами Совета Европы.

Перечисления этих причин достаточно для серьезного анализа данной проблемы, определения понятия культурной политики и его содержания, механизмов и средств реализации в современных условиях. Большой вклад в решение данной проблемы применительно к библиотекам внес Е. И. Кузьмин, начальник Управления по делам библиотек Министерства культуры, не только один из основных конструкторов библиотечной политики 1990-х годов, но и автор наиболее полного на сегодняшний день анализа проблемы, результаты которого представлены прежде всего в монографии “Библиотечная Россия на рубеже тысячелетия. Государственная политика и управление библиотечным делом: смена парадигмы” [195]. Данное обстоятельство избавляет нас от необходимости комплексного анализа проблемы библиотечной политики, которая будет затронута нами только в той мере, в какой это необходимо для достижения цели нашего исследования.

Известно немало определений понятия “политика”. Одно из наиболее древних дано Аристотелем в одноименном труде, где политика определяется как искусство управления государством. В Большом энциклопедическом словаре 1991 г. дается следующее характерное определение: “Сфера деятельности, связанная с отношениями между... социальными группами, ядром которой является проблема завоевания, удержания и использования государственной власти; участие в делах государства, определение форм, задач, содержания его деятельности. Любая проблема приобретает политический характер, если ее решение связано с проблемой государственной власти” [113, с. 172]. Близкое определение дает культуролог В. Б. Чурбанов: “...политика государства есть деятельность власти по удержанию власти и пользованию властью” [326, с. 29]. Несколько иное определение приводится в современном Большом энциклопедическом словаре: “...сфера деятельности, связанная с отношениями между социальными группами, сутью которой является определение форм, задач, содержания деятельности государства” [114, с. 934]. Сужая сферу понятия, приведем определение, данное в ст. 3 “Основ законодательства Российской Федерации о культуре”: “Государственная культурная политика (политика государства в области культурного развития) — совокупность принципов и норм, которыми руководствуется государство в своей деятельности по сохранению, развитию и распространению культуры, а также сама деятельность государства в области культуры” [см. 108, с. 18]. Более демократично определяет культурную политику В. Н. Дмитриевский: “Культурная политика... характеризует совокупную направленность мероприятий, способствующих развитию культуры, общества и страны в ее самых широких и разнообразных формах и проявлениях, поддерживаемых государством, его ведомствами, общественными и частными организациями” [157, с. 144].

В соответствии с рекомендациями ЮНЕСКО “...современная культурная политика состоит в том, чтобы предоставить в распоряжение максимально большого числа лиц комплекс средств, способствующих духовному и культурному развитию” [278, с. 189].

По аналогии с принятыми “Основами законодательства Российской Федерации о культуре” формулирует определение государственной библиотечной политики В. В. Антонов: “Государственная библиотечная политика — это совокупность целей, принципов и норм, которыми руководствуется государство в своей деятельности по обеспечению, сохранности и развитию библиотек, а также сама деятельность государства в данной области” [92, с. 1].

По мнению проф. А. Н. Ванеева, “государственная (федеральная) библиотечная политика представляет собой совокупность мер, направленных на обеспечение конституционного права граждан на поиск, получение и распространение информации. Ее главной целью является реализация прав граждан на библиотечное обслуживание” [119, с. 1].

Несмотря на некоторое сужение сферы библиотечной деятельности, которую автор целиком определяет через понятие информации, само определение представляется нам наиболее конструктивным, так как в нем заключена принципиальная триада: государство—граждане—конституционные права.

Очевидно, что философски проблема государственной библиотечной политики тесно связана с проблемой политики государства в области культуры или — шире — с проблемой взаимоотношений государства и культуры. И в этой связи необходимо сделать одно отступление.

Основной типологической формой исторического процесса является цивилизация, которая определяется способом взаимодействия культуры и социальных отношений или в исторически конкретной ситуации — культурой и господствующим типом общественно-политического устройства. В методологическом смысле взаимоотношения государства и культуры можно определить как взаимоотношения субъекта и объекта. В таком случае культурная политика — способ, мера и содержание направленного воздействия на объект. Очевидно, что характер этого воздействия может варьироваться между двумя полюсами. Первый тип — полное подчинение государством культуры, управляющее воздействие на объект по всем значимым параметрам. Второй тип — самостоятельное развитие культуры на основе внутреннего целеполагания, целеобразования и смыслообразования. Данный вопрос определяет контекст формирования целей общественного развития: или они формируются в сфере культуры и далее происходит их экстериоризация и они подхватываются обществом, становятся социально значимыми, или они формируются вне культуры. И при первом, и при втором типе взаимоотношений основная функция культуры остается неизменной, а именно обеспечение социализации личности, включения индивида в социум. “В обществе функцию регуляции отношений человека со средой выполняет культура, кумулирующая в себе опыт поколений, связанный с установлением таких отношений между естественной (первой) и искусственной (второй) природой, которые были бы не разрушительны для обоих” [100, с. 18]. Однако решаться задача социализации может по-разному. При подчинении государством культуры ее роль представляется как рационализация существующей действительности, наделение установленными не в ней знаками ценности тех или иных общественных образований, феноменов, идей. При подобной модели развития деятели культуры объясняют гражданам, что принято считать хорошим, а что плохим в данном социуме. При самостоятельном развитии культуры она сама выступает в качестве производителя ценностей, идей, идеальных или проектируемых моделей действительности.

Несомненно, первый тип взаимоотношений встречается чаще. Он присущ развитым (следовательно, более консервативным) обществам, стремящимся в первую очередь к сохранению своей целостности, стабильности, инерционности, воспроизводству в прежнем качестве. Второй тип взаимоотношений прежде всего характерен для переходных периодов, а также для более либеральных, развивающихся (не развитых) обществ, стремящихся к собственному развитию в новом качестве. В действительности оба типа взаимоотношений невозможно наблюдать в чистом виде. Однако когда в обществе с подчиненной культурой появляются независимые нон-конформистские культурные образования (так называемые диссидентские), государство стремится к их отсечению. В обществе с более независимой культурой, напротив, традиционалистские образования, постоянно воспроизводящие себя в прежнем качестве, оказываются ограниченно жизнеспособными на фоне многообразия культурных проявлений.

Известно, что в большинстве европейских стран после Второй мировой войны господствующей была тенденция деэтатизации, т. е. сокращения централизованного влияния государства на развитие культуры. Трансформирующиеся после исторического катаклизма общества находились на пути поиска новых целей развития, переосмысления ценностей бытия и формирования новых эстетических пристрастий. В последние десятилетия, однако, заметна другая тенденция (Дания, Испания, Франция и др. [см. 83]) — усиление регулирующих функций центра.

Данное положение не может носить оценочного характера типа “независимая культура — хорошо”, “подчиненная культура — плохо”. Важно определение динамики общественно-политического развития, социальных отношений — с одной стороны, и культуры как таковой — с другой, чтобы установить основную тенденцию взаимоотношений.

Несомненно, что помимо характера общественно-политического развития другим определяющим фактором является тип государственного устройства. Именно переход к реальному (правильнее даже будет сказать, экстремальному) федерализму актуализировал проблему культурной политики в России. Более трети современных государств устроены на федеративных принципах. Однако формирование данных отношений в России “де-факто” заставляет вновь осмыслить роль федерального центра в развитии культуры.

В этом смысле представляется необходимым учесть замечания Е. И. Кузьмина [198] об уточнении понятия “библиотечная политика”. Принципиальным в данном уточнении представляется учет субъектов осуществляемой политики. В таком случае государственную политику мы можем условно разделить на федеральную, где субъектом полномочий являются федеральные органы — Президент, Государственная дума, Правительство и уполномоченные им органы, и государственную политику субъектов Федерации, где в качестве аналогичных органов выступают органы власти и управления субъектов Федерации. Как справедливо отметил В. Б. Чурбанов, “федеральная культурная политика — это, во-первых, вовсе не „общероссийского масштаба“ мероприятия самого министерства. А, во-вторых, это и не сумма культурных политик национально-государственных и административно-территориальных образований Российской Федерации — поскольку они должны становиться разными и в силу этого не могут суммироваться” [224, с. 444].

Введение определения “национальная культурная (или библиотечная) политика” расширяет круг активных субъектов. Ибо в таком случае она явится результирующей, направленной (или разнонаправленной) воли различных субъектов — государственных (как федеральных, так и субъектов Федерации) и не государственных (общественных и общественно-профессиональных организаций и движений, политических партий, деятелей культуры, других частных лиц, общественных, общественно-государственных, корпоративных либо частных фондов и т. д.) образований [198, с. 24].

Выше мы уже отмечали, что абстрактно существует два типа государственной культурной политики, в основе выделения которых зависимый или более независимый характер положения культуры, в связи с чем представляется необходимым сделать еще одно уточнение. Мера независимости культуры определяется включенностью в политику большего количества активных субъектов. Что касается сущностного, базового интереса любого государства, то он заключается прежде всего в укреплении своей целостности, стабильности, в следовании раз принятым ориентирам. И в этом смысле основной интерес государственной политики (в уточненном значении) в области культуры заключается в ее подчинении принятым государством целям общественного развития, идеалам и прокламируемым ценностям. Видимо, в силу этого Б. Ф. Володин предлагает: “Прежде всего, представляется необходимым отказаться от самого определения „государственная политика“. Речь должна идти о библиотечной политике, ибо государственная политика — явление тоталитарного государства” [126, с. 2; см. также 127]. С нашей точки зрения, это не так, поскольку использование государственной политики в целях укрепления своей целостности и стабильности естественно для любого государства. Другое дело, что государственная “роль должна быть уменьшена и к разряду субъектов могут и должны быть отнесены прежде всего объединения и личности, не имеющие официального государственного статуса” [100, с. 9].

Очевидно, что в различные времена государственные интересы содержательно отличаются. Однако пути реализации не претерпевают принципиальной трансформации. Двадцать лет назад в качестве основного принципа руководства библиотечным делом утверждалась необходимость “подчинения их (библиотек.— В. Ф.) деятельности политическим, хозяйственным и культурными задачам страны” [284, с. 143]. Примерно также определяется цель культурной политики в официальном издании Министерства культуры в 1994 г.: “Основная цель государственной культурной политики сегодня и в ближайшей перспективе — поддерживать такое состояние культуры общества, которое обеспечивало бы необходимые предпосылки для политической, социальной и экономической модернизации страны. Цель, как совершенно очевидно, конъюнктурна и утилитарна, но в то же время исключительно актуальна и адекватна существующей ситуации” [246, с. 11]. Далее в этом документе провозглашается задача “формирования ценностных представлений людей, их установок и иных внутренних компонентов их действий” [там же, с. 12].

Сказанное относительно взаимоотношений государства и культуры полностью применимо к взаимоотношениям государства и библиотек. Библиотеки как феномен культуры являются средством социализации личности, с одной стороны, аккумулируя и сохраняя произведенные культурные ценности и информационные ресурсы, с другой — обеспечивая их доступность и распространение. Таким образом, проблема определения государственной библиотечной политики решается не на основе идеальных (или субъективных) представлений о роли библиотек, а на основе анализа реального существования последних в конкретной социальной среде.

В основу дальнейшего анализа государственной библиотечной политики мы положим следующую схему. Прежде всего, это анализ и описание декларируемой библиотечной политики (в данной главе мы ограничиваемся периодом с 1985 г.) Анализ предполагает последовательность “от противного”. Такой подход необходим потому, что декларируемая на государственном уровне политика не всегда соответствует реальности. Следовательно, сначала необходимо описать ее результаты — совокупный библиотечный ресурс, предлагаемые услуги, размеры участия населения в потреблении библиотечных услуг, совокупность господствующих ценностных представлений — как в профессиональной, так и в читательской среде. Далее следует выявить средства библиотечной политики — организацию управления, нормативно-правовое обеспечение, финансовое обеспечение. И только после этого представляется возможным описать реально существовавшую библиотечную политику в переходный период развития России, выявить механизмы ее реализации.

Период, известный в истории нашей страны как “перестройка”, характеризуется мощным оживлением духовной жизни страны. Новые лозунги, нетрадиционные идеи, забытые имена и отложенные книги — все это существовало прежде всего в форме слов. Литературоцентристский, словоцентристский характер нашей культуры хорошо известен. Период перестройки — это ее пик и последний всплеск одновременно. В экономической сфере данный период характеризуется относительной, привычной стагнацией, в духовной и интеллектуальной сфере — революционным развитием. Его основная направленность — попытка реновации существовавшей системы ценностей. Очевидно, что в первую очередь эти процессы происходили в сфере культуры.

Процесс обновления ключевых, мировоззренческих ценностей начался в 1985 г. Сперва неуклюжие (“человеческий фактор”), а потом все более привлекательные лозунги (“гуманизация общества”, “приоритет общечеловеческих ценностей”) реально оказывали влияние на состояние общественного сознания. Процесс, инициированный и поддерживаемый “руководящей силой советского общества”, был нацелен на возврат гуманистическим ценностям советского общества их “истинного смысла”. Данное положение представляется принципиально важным: речь шла не о новой шкале оценок, а о восстановлении провозглашенных ранее. Задачи, сформулированные лидером страны, представлялись так: “Восстановить в глазах всех огромное значение социалистических ценностей, главная из которых — ориентация на человека труда. Надо снять с ценностей и идеалов социализма ржавчину бюрократизма, очистить от всего бесчеловечного, чем пытались их подменить, высвободить лучшие, созидательные силы человека, обеспечить духовный расцвет личности” [139, с. 12].

Курс, взятый на демократизацию общества, реально вызвал не только общее оживление культурной жизни, но и достаточно ярко выраженную тенденцию к ее разнообразию. Несмотря на то, что за эти годы не произошло сколько-либо значительного увеличения количества учреждений культуры (исключение составлял существенный рост числа театров), количество услуг и форм культурного обслуживания значительно возрастает. Наряду с традиционно предлагаемыми учреждениями культуры формами культурного участия множатся нетрадиционные, новые услуги (предлагаемые парками, кинотеатрами, концертными объединениями и т. д.). Слово “нетрадиционный” становится одним из самых распространенных. Вызвано это было реальным повышением спроса на активные, внедомашние формы культурного участия (как следствие общего повышения активности личности, обусловленное социально-психологической атмосферой обновления). Кроме того, начал формироваться механизм материальной заинтересованности учреждений культуры в расширении номенклатуры предоставляемых услуг. Появляются также неформальные образования в сфере культуры, предлагающие принципиально иные формы культурной активности. Происходит бурная политизация общественной жизни, которая стала оказывать явное влияние на содержание культурных предпочтений. Именно сфера культуры, а позднее политики, оказалась первой, где начался бурный рост неформальных образований. В течение ряда лет слово “неформал” обозначало прежде всего принадлежность к какой-то неинституализированной культурной группировке.

Чтение как социальный феномен оказывается в сложной ситуации: с одной стороны — традиционная литературоцентристская ориентация нашей культуры, благодаря которой перестройка и смогла развернуться, опираясь на печатное слово; с другой стороны, чтение испытывает конкурентное влияние других форм культурной активности. Несмотря на это, первая тенденция получает большее развитие.

Приведем некоторые данные из известного тогда исследования Отраслевой социологической службы Министерства культуры РСФСР “Чтение в Вашей жизни” (головные разработчики ГПБ им. М. Е. Салтыкова-Щедрина и ГБЛ СССР). Исследование было проведено в декабре 1987 г. на основе выборки по областным и малым городам РСФСР .

Только 13,0 % респондентов не читали в момент опроса книги или журналы. Среди остальных 62,1 % читали книги, 54,0 % — журналы. Продолжала оставаться на прежнем уровне и интенсивность чтения. Большинство опрошенных отметили, что в течение месяца они прочли 2—3 книги. На вопрос о приобретении книг 71 % респондентов ответили положительно и лишь 21,6 % — отрицательно. Показательно, что количество покупателей могло быть значительно больше, если бы книжные магазины полностью удовлетворяли спрос. Только 1,1 % респондентов сказали, что почти все интересующие книги можно найти в магазинах, основное же количество респондентов (34,1 %) зафиксировало, что невозможно найти “почти ничего”. У 71,1 % респондентов есть домашняя библиотека, причем у подавляющего большинства она включает от 50 до 200 книг. Полученные данные свидетельствуют о заметном повышении уровня включенности населения в книжную культуру. Продолжала оставаться высокой престижность чтения. Ответы на прожективный вопрос о предпочитаемом виде занятий при увеличении свободного времени показали явное преимущество чтения — 31 % ответивших (на 2-м месте идут “домашние дела” — 26,1 %, далее “занятия с детьми” и “встречи с друзьями” — 19 %; просмотр кинофильмов и телепередач выбрали соответственно 16 % и 14 % респондентов). Чтение оказалось предпочтительным перед ТВ и как вид отдыха (соответственно 46,9 % и 44,5 % ответивших). Очевидно, что сам факт нечтения воспринимался негативно, как показатель низкого культурного уровня человека [97, с. 30]. Картина 1987 г. достаточно стабильна и подтверждает тенденции первой половины 1980-х годов.

Не отмечалось тревожных тенденций и в области книгоиздания. Количество ежегодно издаваемых наименований продолжало возрастать до 1987 г. (пик наблюдался в 1986 г.— 50 061 наименование), а количество экземпляров — до 1989 г. (пик отмечен в 1988 г.— 1815,9 млн) [224, с. 450].

Набирающие силу изменения в стране тесно сопряжены с картиной чтения. Одной из наиболее ярких черт массового чтения этого периода является его функциональная перестройка. В течение ограниченного периода времени чтение становится основным политическим идентификатором личности. Именно по характеру читаемой литературы судят о политических взглядах личности. И в общественном сознании чтение понимается не столько как средство познания или релаксации, сколько как средство политической идентификации, приобщенности к тем или иным идеям в сфере политики. Складывается круг изданий, которые не читать “неудобно”. Если достаточно часто чтение выступает способом “бегства от мира”, то в этот период роль его прямо противоположна. Прежде всего возрастает интерес к публицистике, в связи с чем появляется основание говорить об очередном читательском буме, особенно в 1989 г. На этот раз характер бума приобретает распространение чтения периодики.

В 1989 г. по сравнению с 1985 г. возросло число подписчиков на наиболее популярные издания (на “Известия” — в 2 раза, на “Литературную газету” — в 2 раза, на “Новый мир” — в 4 раза, на “Дружбу народов” — в 8 раз, на “Аргументы и факты” — в 20 раз и т. д.). И это на фоне появления большого количества новых периодических изданий. В содержании издательского потока, как журнального, так и книжного все более значительную часть начинают занимать ранее неиздававшиеся, “отложенные” произведения известных авторов.

В 1985—1986 гг. практически не произошло сколько-нибудь значительных изменений в работе библиотек. В инструктивных письмах Министерства культуры привычно отмечалось, что “возрастание социальной роли библиотек подтверждается их конкретными делами”, а в сборниках научных трудов подчеркивалось, что “массовые библиотеки переживают сегодня переломный этап в своем развитии, связанный с повышением их роли в обществе” [315, с. 3—4].

С 1987 г. сначала в профессиональной, а затем и в более широкой аудитории появляются утверждения о кризисе библиотек. Насколько это соответствовало действительности?

Рассмотрим показатели библиотечных ресурсов, прежде всего на примере массовых и универсальных общедоступных библиотек (“сеть Министерства культуры РСФСР”), определявших в основном картину библиотечного обслуживания в республике.

Количество массовых и универсальных (областных, краевых, республиканских) библиотек с 1986 по 1991 год неуклонно растет (с 49 431 до 50 436). Увеличивается совокупный библиотечный фонд (с 896 992 тыс. экз. до 920 954 тыс. экз). Растет число библиотечных работников (с 113 836 чел. до 120 091 чел.). Таким образом, в целом, совокупный библиотечный ресурс продолжал возрастать. Однако в связи с тем, что продолжался и рост населения России (в 1986 г.— 144 080 тыс. чел., в 1991 г.— 148 542 тыс. чел.), рост совокупного библиотечного ресурса не привел к увеличению обеспеченности им населения. Это подтверждают следующие цифры: в 1986 г. среднее число жителей на одну библиотеку составило 2,91 тыс. чел., в 1991 г.— 2,94 тыс. чел.; книгообеспеченность же несколько снизилась (с 6,23 экз. на 1 чел. в 1985 г. до 6,2 экз. в 1991 г.).

Основанием для характеристики библиотечной сферы как кризисной явилось начавшееся в 1987 г. снижение показателей ее использования. К 1991 г. отчетливо выявилась тенденция сокращения читательской аудитории: в 1986 г. совокупное количество читателей составляло 60 193 тыс. чел., в 1991 г.— 53 194 тыс. чел. Уменьшилась соответственно и книговыдача: с 1353 291 тыс. экз. до 1155 886 тыс. экз. Показатель обращаемости библиотечного фонда сократился с 1,5 до 1,2 (необходимо отметить, что данные тенденции наиболее ярко отразились на работе массовых библиотек, менее — на работе универсальных научных билиотек) [см. 259, 260]. Для более полной характеристики совокупного библиотечного ресурса необходимо отметить также, что с 1989 г. в библиотеках начинает несколько возрастать количество (номенклатура) предоставляемых услуг.

Таким образом, в целом на фоне стабилизации библиотечного ресурса происходит сокращение его использования.

Данные изменения неизбежно сказались на системе профессиональных ценностей. В 1985—1986 гг. привычно говорили о дальнейшем “совершенствовании” библиотечной работы. В профессиональной идеологии господствовали традиционные представления о “мессианском” предназначении библиотек (“опорная база партийных организаций”, впоследствии — “опорное звено перестройки”).

Чувство профессиональной растерянности вызвало то, что социальная востребованность библиотек снизилась именно в тот период, когда в стране происходил читательский бум. Недостаточное количество экземпляров периодических изданий в библиотечных фондах — лишь одна из причин создавшегося положения. Общим местом становится обвинение библиотек в консерватизме, неспособности провести деидеологизацию своей работы, ортодоксальное следование принципу партийности. Как отмечал один из лидеров радикального обновления библиотечного дела проф. А. В. Соколов, “за безупречную службу административно-командной системе библиотекам приходится расплачиваться недоверием читателей, падением социального престижа и авторитета библиотечной профессии, скепсисом, апатией, пессимизмом самих библиотечных работников” [289, с. 11]. Все более говорится о необходимости серьезной библиотечной реформы, ставящей целью прежде всего политическую демонополитизацию библиотеки (первоначальные призывы), затем — ее деидеологизацию. Гуманизация облика библиотеки (в первую очередь массовой) должна противостоять ее деформированному и стандартизированному облику. Подобные утверждения были реально обоснованы, так как практически все шаги в области формирования библиотеки имели типовые (обязательные либо рекомендательные) решения: типовой устав, структура, штат, профиль комплектования, ядро фонда, методы обслуживания и т. д.

Конечно, одной из главных причин начавшегося сокращения читательской аудитории было неудовлетворительное состояние библиотечных фондов (особенно массовых, публичных библиотек), что всегда вызывало нарекания профессионалов. В этот период проблема принципиально обострилась в связи со значительной трансформацией содержания читательского спроса. Так, по данным выборочной проверки фондов массовых библиотек, 17 % книг не были востребованы читателями ни разу, 23 % выдавались всего один раз, около 30 % изданий художественной литературы не имели спроса из-за большой экземплярности [291, с. 36—38]. А по данным Института книги НПО “Всесоюзная книжная палата”, массовые библиотеки страны способны удовлетворить читательский спрос лишь на 5 % [там же]! Проблема неудовлетворенного спроса усугубилась тем, что одновременно происходило “омертвление” значительной части библиотечного фонда [277]: из сферы читательских интересов выпали целые пласты социально-экономической, философской, педагогической, художественной литературы, широко представленной на библиотечных полках, но не отвечающей формирующейся духовной реальности. Содержательно библиотечные фонды были нацелены на воспроизводство уходящего социума. В то же время практически во всех библиотеках существовали длинные читательские очереди на ограниченный круг произведений, ставших культовыми, знакомство с которыми стало обязательным для исповедующих обновление (В. Гроссман, Е. Замятин, А. Платонов, И. Бродский, В. Некрасов, В. Войнович, Д. Оруэлл, С. Коэн, Д. Конквест и др.).

В конце 1980-х годов начинается процесс раскрытия фондов литературы специального хранения, т. е. ограниченного (прежде всего по идеологическим соображениям) доступа. Коснулся он небольшого количества крупных библиотек, к тому же затянулся, так как необходимая рекаталогизация и перемещение фондов протекали вяло вследствие нехватки ресурсов [123, с. 24—25]. Однако сам факт раскрытия фондов также становится идеологическим знаком своего времени, необходимым компонентом профессионального мировоззрения. Оценивая уходящее время, М. А. Чудакова обозначила его как период “чистки разума” самой читающей страны [325]. Один из московских лидеров обновления библиотечного дела В. И. Харламов [319] развивает применительно к библиотекарям также знаковый сюжет времени — необходимость покаяния, очищения и т. д. [см. также 216]. Все это было нелишним, так как процесс раскрытия фондов (не только спецхранов) встречал сопротивление части библиотечных работников, для которых вредность чтения Ф. Ницше, А. Шопенгауэра, З. Фрейда была профессиональной аксиомой. В то же время целесообразность включения в фонды массовых библиотек Библии и ограниченного круга катехизической литературы стала предметом профессиональных дискуссий.

Аналогичные дискуссии развернулись и по поводу включения в фонды так называемого самиздата. К 1990 г. Библиографический центр независимой печати зарегистрировал в России более 500 периодических самиздатовских газет и журналов [214, с. 54], часть из которых играла видную роль в духовной жизни интеллигенции, определенных возрастных либо субкультурных групп. Консерватизм государственных библиотек приводил к параллельному образованию недолго просуществовавших библиотек неформальных организаций. В 1988 г. в Москве была создана Московская независимая общественная библиотека, фонд которой к 1990 г. насчитывал более 10 тыс. ед. [там же].

Инерционность библиотечных работников — лишь одна из причин неспособности библиотек удовлетворить читательский спрос. Гораздо более существенным было то, что библиотеки нормативными и финансовыми ограничениями были привязаны к специально выстроенной системе комплектования — посредством библиотечных коллекторов, которые, в свою очередь, находились в полной зависимости от монопольных распределителей печатной продукции — объединения “Роскнига” и ВОРПО “Союзкнига”. При такой системе комплектования главными для поставщиков были не реальные заказы библиотек, а процентные нормативы их удельного веса в товарообороте и по отраслям знаний. Библиотеки оставались лишенными права самостоятельно закупать литературу в книжных магазинах из-за установленного Советом Министров РСФСР в 1985 г. лимита мелкооптовых закупок бюджетными организациями. В целом массовые общедоступные библиотеки получали в этот период лишь 8 % всей выпускаемой книжной продукции [234, с. 6].

Подавляющее большинство библиотек России, вне зависимости от их ведомственной принадлежности, находилось в схожих материально-технических условиях: перегрузка книгохранилищ, аварийное состояние либо непригодность помещений. Только 30 % библиотек системы Министерства культуры находились в специально построенных помещениях и 70 % библиотек — в приспособленных [там же, с. 8]. В силу сложностей материального характера начинается процесс закрытия профсоюзных библиотек, более 300 из которых перестали существовать к 1991 г. [там же, с. 4]. В профессиональной печати идет обсуждение вопроса об упорядочении государственной сети библиотек (имелось в виду закрытие библиотек-филиалов в неперспективных населенных пунктах [272, 295]). Несмотря на то, что около половины сельских населенных пунктов в РСФСР не имели никаких учреждений культуры, существовавшие нормативы (750—1000 человек как условие для открытия филиала) делали подобную угрозу реальной.

Относительно технического оснащения библиотек в профессиональном сознании прочно утверждается тезис о том, что техническое оборудование и средства в российских библиотеках отстают от мирового уровня на 15—20 лет.

В непрофессиональном сознании (особенно среди интеллигенции) библиотеки продолжают восприниматься как важный социальный институт, не соответствующий задачам перестройки, как в силу реальной деятельности, так и в силу своих возможностей. Одновременно, по мере радикализации общественных перемен, утверждается другой мотив — тревога за утрату культурной преемственности и ответственности библиотек за это. С точки зрения здравого смысла эти требования к библиотекам противоречат друг другу, что не мешает им, однако, сосуществовать. Проведенный Главным информационно-вычислительным центром Министерства культуры РСФСР статистический анализ публикаций в центральной печати, посвященных вопросам библиотечного дела, фиксирует их ежегодное возрастание: в 1986 г. было опубликовано 62 статьи, в 1987 г.— 70, в 1988 г.— 92 статьи. Помимо этого в трех основных профессиональных библиотечных журналах (“Библиотекарь”, “Советское библиотековедение”, “Научные и технические библиотеки СССР”) в указанный период публикуется 960 статей по данным вопросам. Видные ученые-гуманитарии формируют осознание библиотечной катастрофы у широкой читающей публики. В частности, академик Д. С. Лихачев утверждает, что такое состояние библиотек и архивов компрометирует нас как нацию [208]. Бесчисленному количеству цитирований в библиотечной среде подверглось высказывание Д. С. Лихачева об апокалиптическом признании роли библиотек в бушующем мире: “Библиотеки важнее всего в культуре. Может не быть университетов, институтов, научных учреждений, но если библиотеки есть, если они не горят, не заливаются водой, имеют помещения, оснащены современной техникой, возглавляются не случайными людьми, а профессионалами — культура не погибнет в такой стране” [210, с. 4].

Трагизм заключался в том, что именно в эти годы библиотеки горели, заливались водой, не оснащались современной техникой и т. д.

Очевидно, что в подобной ситуации происходит размывание, деструкция системы профессиональных представлений о социальном предназначении библиотек, о сути библиотечной работы. Психологическая доминанта профессионального дискомфорта — падение востребованности библиотек, переживание меры зависимости библиотек от государства. Должна ли библиотека ориентироваться исключительно на читательский спрос (индивидуальный и неповторимый), или ей следует выстраивать содержание своей работы в русле новых политических ориентиров? Образ действия всегда более устойчив, чем то содержание, которое в него вкладывается. В большинстве своем библиотеки избрали второй путь.

Объективные показатели совокупного библиотечного ресурса и его использования не позволяют оценивать данный период как кризисный. Стихийное обострение переживания ситуации (“чем хуже — тем лучше!”) как в профессиональной среде, так и в массовом сознании соответствовало общему вектору духовного движения. Однако можно констатировать, что библиотека оказалась достаточно инерционной в плане содержания своей работы и еще более инерционной в плане привычного образа действий, что не позволило ей адаптироваться к быстро происходящим общественным переменам.

Рассмотрим средства реализации государственных интересов в библиотечной сфере применительно к данному периоду.

Как мы отметили, одной из основных черт существования библиотек оказалась их инерционность. Подобная характеристика полностью применима и к средствам реализации государственной политики. Основой правового регулирования существования библиотек в обществе оставалось “Положение о библиотечном деле в СССР”, утвержденное Президиумом Верховного Совета СССР в 1984 г. и оставшееся “памятником эпохи” [207, с. 4]. С точки зрения здравого смысла его несоответствие реалиям стало очевидным уже к 1988—1989 гг. Однако вопрос о его отмене и подготовке нового документа в данный период на управленческом уровне не рассматривался. В соответствии со ст. 1 Положения библиотеки в СССР являлись прежде всего идеологическими учреждениями, выполняющими триединые задачи ст. 2: “Пропаганду марксизма-ленинизма... преимуществ социалистического строя и советского образа жизни”; “содействие... формированию марксистско-ленинского мировоззрения, идейной убежденности”; “содействие развитию науки, производства и других сфер общественной жизни” [см. 20].

В соответствии с положением выстраивалась схема управления библиотечным делом, т. е. воспроизводилась традиционная иерархическая административная пирамида. Существование указанного документа в течение столь длительного времени порой недооценивают, рассуждая, что, мол, существовало Положение, а жизнь шла своим путем. На наш взгляд, это не так. Данное Положение в течение этого периода не служило руководством к действию. Однако в иных ситуациях оно оправдывало бездействие, инерционность и нежелание перемен.

Все принципиальные вопросы как содержания, так и организации библиотечной работы решались на союзном и федеральном уровнях, прежде всего в форме приказов министров культуры и постановлений коллегии Министерств. Нормативные и распорядительные акты местных органов власти носили, как правило, исполнительный характер. В начальный период власть центра подкреплялась постепенно ослабевающим диктатом органов партийного руководства. В плане реализации содержания административного руководства активно действовали научно-методические центры как федерального, так и территориального уровня. Библиотеки оказывались скованными жесткой зависимостью от территориальных органов управления культурой и не могли проявить себя в полной мере в плане организации своей работы. Реально директора библиотек выступали не в качестве руководителей, а в качестве исполнительных директоров, так как все принципиальные вопросы решались соответствующим административным органом культуры.

К 1987 г. Министерство культуры СССР еще не делает даже попыток осознания происходящих в обществе перемен. В соответствии с решением Государственной Междуведомственной библиотечной комиссии при МК СССР от 18 мая 1987 г. утверждаются основные направления развития библиотечного дела в стране на 1986—1990 гг. и на период до 2000 г. [250]. Практически и идеологически, и структурно данный документ экстраполирует известное Положение: это и повышение идейно-воспитательной работы библиотек (“раскрывать на конкретных примерах преимущества социалистического образа жизни”) (с. 9), и “роль библиотек в ускорении научно-технического прогресса” (с. 13), и конкретный призыв “обеспечить последовательную реализацию Положения о библиотечном деле в СССР” (с. 22).

Менее оторванным от реальности оказалось Министерство культуры России, под эгидой которого в 1988 г. началась разработка “Концепции развития библиотечного дела в РСФСР до 2005 года” (руководитель авторского коллектива Л. А. Шилов) [185]. Правда, Положение в нем также упоминается, но лишь в подтверждение закрепленных в нем принципов организации единой библиотечной сети. На наш взгляд, Концепция достаточно объективно фиксировала существовавшие в библиотечной сфере недостатки (жесткая централизация управления, унификация форм работы и т. д.). Необходимость перемен связывалась с изменением характера информационных потребностей и внедрением автоматизированных технологий. В Концепции практически по всем разделам зафиксированы точки перспективного роста. Так, совершенствование библиотечного обслуживания закономерно связывается с автоматизацией “информационного поиска и библиотечной технологии (процесса формирования, обработки, хранения и использования информации”) [там же, с. 12]. В этот же период Министерством культуры СССР разрабатывается “Концепция построения автоматизированной информационно-библиотечной системы Министерства культуры СССР”, а в 1989 г. утверждается “Техническое задание на разработку АИБС Министерства культуры СССР”. В дискуссию о содержании “Концепции развития библиотечного дела в РСФСР до 2005 года” оказались вовлеченными широкие круги библиотечной общественности, в том числе и в рамках специально проведенного Всероссийского совещания библиотечных работников (Москва, 1989). Будучи впоследствии утвержденным на коллегии Министерства культуры РСФСР, данный документ сыграл роль определенной декларации. Концепция в отличие от основных направлений развития не регламентировала пути развития, а лишь излагала профессиональные представления о желательных путях эволюции.

В этот же период появляется ряд других концепций, показывающих иное видение путей развития. Наибольшее внимание профессионалов привлекла “Концепция преодоления кризиса библиотек”, разработанная в Ленинграде под руководством проф. А. В. Соколова. Как отмечают сами авторы, Концепция “носит радикально-перестроечный характер” [290, с. 10] и нацелена прежде всего на экономическую и управленческую реформу. В области экономической реформы предполагалось разгосударствление библиотечной собственности и развитие библиотечного предпринимательства. Причем, как и заявлялось,— достаточно радикальное. “Думается, что взрослые трудоспособные читатели государственных и публичных ведомственных библиотек согласятся, учитывая подорожание книг и эксплуатационных расходов на абонентскую плату... Платность обслуживания позволит ввести в оборот такой весомый показатель авторитета библиотеки, как читательский спрос, выраженный в рублях” [там же, с. 13]. Второй шаг реформы предполагал переход к профессиональному самоуправлению в библиотечной сфере. “Библиотечный коллектив выступает в качестве полномочного распорядителя этих средств (финансовых), так же как всего имущества, имеющегося в библиотеке” [там же, с. 15; см. также 57].

Принципиально важно, что именно альтернативные идеи и программы выступали в тот период основой профессиональной консолидации. Благодаря авторам ленинградской Концепции 19 мая 1989 г. в Ленинграде проходит учредительная конференция Ленинградского библиотечного общества [102], первого в Российской Федерации, хотя и продолжателя традиций “Русского библиографического общества”, “Русского библиологического общества”, “Санкт-Петербургского общества библиотековедения”. Чуть позднее в Москве создается Московская библиотечная ассоциация [см. также 153], затем Российская Федерация библиотечных обществ и ассоциаций (впоследствии Российская библиотечная ассоциация) [167]. Впервые появляются субъекты, которые заявляют о своем желании участвовать в формировании библиотечной политики [120]. И в ближайшем будущем Министерство культуры будет вынуждено считаться с этим [190].

Вместе с тем концепции, даже утвержденные Министерством, формируют идеальную реальность. Постановления коллегии фиксируют волю, облаченную в право. В 1989 г. Министерство культуры СССР принимает Постановление “О ходе перестройки библиотечного дела и задачах органов управления культуры по совершенствованию деятельности библиотек” [36], где, в частности, сказано: “Библиотеки страны, руководствуясь установками 27 съезда КПСС, 19 Всесоюзной партийной конференции, Пленумов ЦК КПСС, ведут поиск путей улучшения библиотечного обслуживания населения” [с. 1]. В документе также отмечается, что “процесс перестройки библиотечного дела протекает крайне медленно” [с. 2], и предписывается “усиление роли библиотек в идеологическом обеспечении перестройки и демократизации” [с. 3].

Подобное Постановление коллегии союзного Министерства культуры, несомненно, должно было бы иметь этапное значение, хотя бы в плане фиксации тех новых тенденций, которые начали формироваться в библиотечной практике. Но, к сожалению, ничего этого в документе нет. Практически оно ничем не отличается от постановлений, которые могли быть приняты 5—10 лет назад. Среди основных проблем, требующих решения, зафиксировано:

Интересная черта того времени: видя начинающееся общественно-профессиональное движение в субъектах Федерации (создание библиотечных обществ, ассоциаций), Министерство культуры решает возглавить его, превратив из оппонента в контролируемую организацию. Например, в п. 2 Постановления сказано: “Представить в 4 кв. 1988 года в установленном порядке предложения об учреждении Ассоциации библиотекарей СССР” [с. 4]. Такое поручение дается Главному управлению культурно-массовой работы, библиотечного и музейного дела и Государственной библиотеке СССР им. В. И. Ленина [см. также 152, 270].

Все в указанном Постановлении воспроизводило типовые схемы “совершенствования”. Сопоставляя различные акты этого периода, обнаруживаешь, что реальность и ее видение разительным образом отличаются друг от друга.

До сих пор мы останавливались только на программных, веховых документах этого периода, определявших (точнее, должных определять) направление развития библиотечного дела. Рассмотрим теперь некоторые более конкретные акты, предполагающие практические действия.

Повышение доступности фондов, не только хранящихся в библиотеке, но и в сети библиотек либо библиотечной системе, немыслимо без внедрения современных технологий. Во второй половине 1980-х годов эти технологии не представлялись достаточно ясными, однако необходимость просто современного технического оснащения библиотек была очевидна. Как правило, в программных документах данному вопросу отводился предпоследний или последний раздел (чередуясь с разделом о задачах подготовки библиотечных кадров). С 1986 г. в стране действовали “Нормативы оснащения библиотек техническими средствами”, утвержденные Министерством культуры СССР по согласованию с Министерством финансов СССР и ВЦСПС. Сам факт включения того или иного технического средства в Нормативы ни в коей мере не означал обязательность его наличия в библиотеке. Для этого требовалось совпадение целого ряда переменных: наличие у библиотеки денег на его покупку, наличие данных средств в торговой сети, возможность его покупки по перечислению и т. д. Однако, как большинство принимаемых тогда “нормативов”, они имели обязательную обратную силу: при отсутствии такого “технического средства” в нормативах купить его было невозможно даже при совпадении всех остальных факторов. Данный документ Министерства культуры СССР значительно затормозил (точнее, сделал практически невозможным) техническое переоснащение библиотек во второй половине 1980-х годов.

1 ноября 1988 г. принимается Постановление Совета Министров СССР и во исполнение его соответствующее Постановление Министерства культуры СССР “О мерах по обеспечению учреждений культуры современными техническими средствами и оборудованием”, которое имело долговременный характер и содержало конкретные задания министерствам по разработке и налаживанию выпуска современного оборудования в 1989—1995 гг. Данное Постановление осталось на бумаге в силу двух основных причин: во-первых, оно не было профинансировано так, как предполагалось; во-вторых, его создатели не предполагали, что действовать ему предстоит в условиях уже новых формирующихся экономических реалий — полного хозрасчета предприятий, государственного заказа и т. д.

В рамках Министерства культуры России в этот период делаются первые шаги по целевому обеспечению библиотек России электронно-вычислительными машинами и едиными программными средствами под руководством Главного информационно-вычислительного центра (ГИВЦ) МК РСФСР. Всего до 1990 г. при его посредничестве библиотеки России получили около 700 ЭВМ.

Тяжелое финансовое положение библиотек и неспособность государственного бюджета сколь-либо существенно изменить его вынуждает государственные органы принимать меры по созданию для библиотек условий, способствующих дополнительному привлечению внебюджетных средств. Первым серьезным шагом на этом пути был приказ Госкомиздата СССР от 23 августа 1988 г. “Об организации продажи населению книг, произведений печати из фондов библиотек”. Предполагалось, что неиспользуемая и не подлежащая перераспределению между библиотеками литература может продаваться, с зачислением вырученных средств на спецсчета. Постановлению предшествовал специальный эксперимент по отработке условий продажи в библиотеках Коми АССР и Свердловской области. После отработки эксперимента и выхода приказа Госкомиздата выпускаются соответствующие инструкции Министерства культуры. О том, какое большое значение придавалось данному шагу, отмечается в одной из статей данного периода, где указывается, что “это весьма перспективное направление перестройки библиотечного дела” [см. 298]. На практике последствия такого акта были весьма ограничены и непродолжительны: доля вырученных от продажи изданий средств в общем объеме финансирования библиотек нигде не превысила десятых долей процента.

Демократизация и необходимость сокращения сферы государственного регулирования — вот два основных мотива, определяющих пафос происходящих в стране перемен в конце 1980-х годов. Однако самым значительным обстоятельством, подтолкнувшим к серьезным изменениям в сфере культурной, в том числе библиотечной, политики, оказалась проблема финансового обеспечения. В 1989 г. стало очевидным, что темпы увеличения финансирования государственных библиотек не соответствуют темпам роста инфляции. Несмотря на абсолютный рост, оплата труда работников культуры сокращается относительно уровня средней заработной платы рабочих и служащих. Все более остро встают вопросы комплектования, особенно в связи с начавшимся повышением цен на книги. Практически не решаются вопросы материально-технического обеспечения. Главным был, несомненно, уровень заработной платы, поскольку именно это противоречило основным идеологическим лозунгам того времени. Применительно к культуре одним из определяющих был призыв покончить с остаточным принципом финансирования как изжившим себя. Несмотря на всю привлекательность данного лозунга, началось реальное снижение объема совокупного финансирования библиотек.

В мае 1989 г. Комиссия по совершенствованию хозяйственного механизма при Совете Министров СССР одобрила “Основные положения перевода культурно-просветительных учреждений на новые условия хозяйствования” [19]. Данные Положения были разработаны Министерством культуры РСФСР и после утверждения Советом Министров рекомендованы к использованию, в том числе и для библиотек. На наш взгляд, указанный документ был определяющим в плане изменений взаимоотношений библиотек и государства не только второй половины 1980-х годов, но и всего последующего десятилетия, хотя часть его принципиальных положений осталась нереализованной. Действие же других положений все более отменяется вновь вводимыми законами и постановлениями в сфере финансового и налогового регулирования. Как явствует из названия, этот документ был нацелен непосредственно на введение новых условий хозяйствования. Однако на практике его значение было гораздо шире, поскольку в нем фиксировалось перераспределение взаимных прав и обязанностей между учреждениями культуры и государством.

В основе Положений лежали следующие принципы:

Переход на нормативный уровень предусматривал создание стабильных экономических нормативов:

Положения имели революционный характер, поскольку опережали сложившуюся практику и теорию библиотечного дела. Так, в основу норматива бюджетного финансирования должны были быть положены контрольные цифры, определяющие главные показатели библиотечной работы. Данная тема — основные показатели, отражающие социальную эффективность работы библиотек (как, впрочем, и других учреждений культуры) — одна из наиболее дискуссионных, не имеющая своего решения и по сей день. На момент выхода Положений ни теоретики библиотечного дела, ни руководители библиотек не могли предложить однозначного решения, в связи с чем последовали задания научно-методическим центрам, развернулась дискуссия в печати [см. 171, 292, 294]. Наибольшую поддержку в ходе обсуждения этого вопроса получило предложение считать в качестве основного показателя число потенциальных читателей [318]. Несомненно, такой подход был более социально ориентирован, чем другие предложения (например, считать основным число читателей, книговыдач и т. д.). Однако какого-либо дальнейшего инстуктивно-методического документа, определяющего позицию союзного либо республиканского министерства в данном вопросе, не последовало. Финансовое положение страны не позволило перейти на норматив бюджетного финансирования библиотек, и господствующим продолжал оставаться “остаточный принцип”.

Бурную дискуссию в трудовых коллективах вызвал вопрос внедрения и внутренних нормативов (фонда заработной платы и фонда развития). Решения трудовых коллективов фиксировались внутренними распоряжениями руководства библиотек и доводились до соответствующих государственных органов управления [см. 226, 285, 318].

Итак, перевод библиотек на нормативное финансирование не произошел. В то же время библиотеки получили полную свободу самостоятельно зарабатывать деньги, хотя и с ограничением о недопустимости замены “бесплатных услуг платными” [19, с. 2]. В соответствии с Положениями привлечение дополнительных к бюджету средств не должно было вести к сокращению объема бюджетного финансирования. Кроме этого, “учреждения культуры освобождены от всех видов платежей в бюджет”. Никаких других ограничений на характер оказываемых платных услуг и форм хозяйственной деятельности данные Положения не устанавливали (ограничения стали возникать позднее). Допускались различные формы хозяйствования: кооперативная, индивидуально-трудовая деятельность, применение арендных отношений и т. д. Во исполнение Положений было разрешено также самостоятельное открытие расчетных и валютных счетов в банках.

Создание условий для расширения возможных форм обслуживания на платной основе вызвало оживленные профессиональные дискуссии. Журнал “Библиотекарь” всячески поддерживал и пропагандировал новаторские идеи, которые удавалось придумывать библиотекарям почти при полном отсутствии каких-либо материально-технических предпосылок. Теоретики заняли более взвешенную позицию. Поскольку библиотеки путем налогов финансируются из общественных фондов потребления, то введение платности будет означать повторную оплату востребованных услуг. Например, проф. Ю. Н. Столяров призвал в таком случае вернуть населению уже полученную с него “библиотечную копейку” [см. 302]. Данная проблематика не была обойдена вниманием и массовой печати; в частности, академик Д. С. Лихачев с озабоченностью отмечал: “Как могут библиотеки, небольшие клубы перейти на хозрасчет? Во всех цивилизованных странах на развитие культуры выделяются немалые средства” [333].

Несколько месяцев спустя после выхода Положений Министерством культуры РСФСР был рекомендован “Перечень бесплатных библиотечно-информационных услуг”, утвержденный Госкомитетом СССР по науке и технике в августе 1989 г. Предполагалось, что этот документ позволит библиотекарям однозначно решить вопрос — какие услуги относятся к основным, а следовательно, бесплатным.

В действительности список услуг, которые библиотеки могли бы производить на платной основе, а потому качественно и востребованно, был крайне ограничен. Социологи ГПБ им. М. Е. Салтыкова-Щедрина с помощью газеты “Вечерний Ленинград” провели опрос читателей, который не только показал их предпочтения, но и свидетельствовал о номенклатуре предложений платных услуг в библиотеках Ленинграда. Анкетирование показало, что в целом читатели поддерживают распространение дополнительных платных услуг: 53 % ответивших заинтересованы в ксерокопировании и микрофильмировании, 45 % — в возможности заказа индивидуальных библиографических списков, 29 % — в переплетных работах, 28 % — в возможности оплатить доставку книг на дом [283]. Как свидетельствуют данные ГИВЦ МК РСФСР, в 1989—1990 гг. доля привлеченных дополнительно к бюджету средств за счет платных услуг составляла порядка 0,3 %.

Как видим, внедренный новый хозяйственный механизм реально не заработал, что касается и внутренней хозяйственной самостоятельности, и в полной мере нормативного обеспечения государственного бюджета. Однако, несмотря на это, “Основные положения перевода культурно-просветительных учреждений на новые условия хозяйствования” имели существенное значение, поскольку впервые было зафиксировано, что “учреждения культуры самостоятельно разрабатывают и утверждают планы творческо-производственной деятельности, экономического и социального развития на основе целевых комплексных программ” [19, с. 3]. Утверждение плана — основы деятельности любого учреждения — переводится в сферу полномочий библиотеки. Данная мера была настолько неожиданна и для органов управления культурой, и для библиотек, что многие из них еще в течение долгого времени предпочитали утверждать планы и отчеты в управлении культурой, “чтобы не портить отношения”.

Таким образом, в соответствии с Положениями государство “де-юре” лишилось права влиять на содержание библиотечной работы и единственным способом подобного влияния становится “социально-творческий заказ” на проведение каких-либо мероприятий, акций и т. д. Но, как всякий заказ, он должен выполняться в рамках договора и “финансироваться из средств заказчика” [19, с. 5].

Большая автономизация библиотеки от органов государственного управления определялась и новым объемом полномочий руководителя библиотеки, который (по согласованию с профсоюзами) получил “право решать следующие вопросы: утверждать структуру организации, ее штатное расписание, формы оплаты труда, размер и формы надбавок и премий и т. д.” [19, с. 6].

В части содержательной и организационной самостоятельности данный документ знаменовал начало направленной тенденции либерализации отношений государства и библиотек. В течение ближайших лет эта тенденция получила развитие в качестве определяющей, будучи подкрепленной новыми ориентирами профессиональной идеологии, общим пафосом свертывания государственного регулирования, и прежде всего в сфере культуры, духовной жизни.

Тенденция сокращения сферы государственного вмешательства в сферу культуры развивается параллельно с процессом перераспределения полномочий в сфере государственной политики. Мы уже упоминали [с. 26—27] о предложениях “радикально-перестроечного характера” “Концепции преодоления кризиса библиотек”, разработанной Ленинградским библиотечным обществом. В основе ее — практически полное “изгнание” государства из сферы влияния на культурные процессы. На учрежденческом уровне все вопросы в соответствии с Концепцией отданы на откуп Советам трудовых коллективов. На региональном уровне действуют Самоуправляющиеся единые региональные библиотечные системы (СЕРБС). Высшим органом профессионального управления является съезд библиотекарей РСФСР [290]. При всем своем радикализме данные предложения не противоречили общему пафосу перестройки. Так, в массовой печати известный политолог Ф. Бурлацкий рассуждал о совмещении общественных и государственных начал в сфере управления культурой и предлагал идеальное, на его взгляд, соотношение: 10 % полномочий принадлежит государственному аппарату, 90 % — общественным и профессиональным организациям [117].

Принимаются решения и на государственном уровне. В Постановлении Совета Министров СССР от 5 октября 1988 г. № 1168 указываются следующие основные принципы управления культурой: “демократизация, рациональное сочетание государственных и общественных начал, широкое использование экономических методов руководства” [см. 37, с. 1]. В соответствии с Постановлением Министерство культуры СССР разрабатывает Генеральную схему управления отраслью культуры. Следует заметить, что хотя по этому вопросу утверждается специальный приказ, многие его положения так и остались нереализованными. В частности, п. 1 предписывал, что “принципиальные вопросы развития культуры и искусства Министерства культуры рассматривает и решает совместно с творческими союзами и общественными организациями” [там же, с. 2]. В п. 2 рекомендовалось создание общественных советов по культуре и искусству при министерствах культуры и соответствующих управлениях территориальных Советов народных депутатов [там же, с. 4]. В этом же приказе развивалось положение, во многом отвечающее предложениям лидеров Ленинградского библиотечного общества. В целях комплексного подхода к развитию культуры и концентрации материальных и финансовых ресурсов “предусмотрена возможность образования районных (городских — в городах без районного подчинения) центров культуры и досуга” [там же, с. 3]. Библиотеки при организации подобных центров также входят в общую структуру. Предполагалось, что данные центры могут стать самоуправляемыми, поскольку при них будут действовать “советы по культуре и досугу с участием видных деятелей культуры, науки, представителей творческих союзов, добровольных обществ, профсоюзных и комсомольских организаций, трудовых коллективов”. Отделы культуры местных Советов народных депутатов при подобной ситуации ликвидировались [там же, с. 3].

Хотя по большинству положений Генеральная схема управления отраслью культуры осталась нереализованной, важным является то, что Постановлением Совета Министров и соответствующим приказом Министерства культуры фиксировалась общая тенденция сокращения сферы государственного регулирования и готовность “поделиться” властью. Однако общественно-профессиональные организации России находились еще только в стадии зарождения.

Завершая данный раздел, мы должны сказать еще о двух актах государственной власти, оказавших различное влияние на библиотечное дело страны.

13 апреля 1991 г. выходит Указ Президента СССР по вопросам библиотечного дела “О неотложных мерах по развитию крупнейших библиотек страны”. Принятый на союзном уровне, он уже тогда отражал критическое положение наших крупнейших библиотек — библиотечного фасада большой страны. Именно поэтому его первым пунктом предписывалась необходимость выполнения ранее принятых решений. Указ носил “аварийный” характер и не ставил своей целью определение или формирование направлений роста. Его задачей было преодоление “точек кризиса” (выделение средств на реконструкцию, установление налоговых льгот, целевое перечисление валютных средств на иностранное комплектование и т. д.).

Напротив, принципиальное значение для большинства общедоступных библиотек России имело Постановление Верховного Совета Российской Федерации от 27 декабря 1991 г. “О разграничении государственной собственности в Российской Федерации на федеральную собственность, государственную собственность республик в составе Российской Федерации, краев, областей, автономной области, автономных округов, городов Москвы и Санкт-Петербурга и муниципальную собственность” [см. 245, с. 41—51]. Этот документ был принят во исполнение базисных законов новой формирующейся России: “О собственности в РСФСР” и “О приватизации государственных и муниципальных предприятий в РСФСР”.

В Российской Федерации складывалась новая государственность. Данным Постановлением Верховного Совета ликвидировалось одно из оснований существовавшей тогда системы государственных библиотек Министерства культуры Российской Федерации, а именно единая государственная (общенародная) собственность. В соответствии с Постановлением только часть крупнейших библиотек (в основном Москвы), как “объекты историко-культурного... наследия и... учреждения культуры общероссийского значения” [там же, с. 46] могли быть отнесены к федеральной собственности. К государственной собственности республик, краев, областей Российской Федерации относятся прежде всего центральные региональные библиотеки (универсальные научные, детские, юношеские, для слепых). Все остальные библиотеки бывшей системы Министерства культуры относятся к муниципальной собственности. Как мы уже сказали, отношения собственности — это лишь один из факторов, институирующих систему. На практике процесс смены вывесок (вместо “ЦБС... района системы Министерства культуры РСФСР” — “муниципальная районная ЦБС”) занял много лет. На смену одним объединяющим началам приходили другие.

В целом развитие библиотек в данный период определялось двумя известными постулатами:

Складывающаяся новая библиотечная политика на практике столкнулась с большой инерционностью как территориальных органов управления, так и непосредственно библиотек. В ряде случаев их новые полномочия оказались либо нереализуемыми в силу позиций местных органов управления, либо невостребованными в силу позиций библиотек. Традиционная патерналистская ориентация на сильную опеку во многом была определяющей.

Оценка состояния и средств регулирования библиотечной сферы позволяет сделать некоторые выводы о сущности государственной библиотечной политики в данный период. Этот этап характеризуется постепенной либерализацией сильной административной государственной библиотечной политики. Библиотеки оказались более инерционными, чем субъекты библиотечной политики. Примечательно, что постепенное свертывание сферы административного решения библиотечных вопросов (сперва содержательных, а потом и организационных) на федеральном уровне не явилось следствием мощного напора библиотечных работников. Либерализация осуществлялась в русле общих преобразований в стране. По инициативе Министерства культуры была разработана новая концепция развития библиотечного дела, происходило внедрение новых условий хозяйствования. Либерализация создала основы для решения большинства вопросов деятельности библиотек либо на территориальном уровне, либо непосредственно в библиотеках. Однако говорить о значительном перераспределении властных полномочий или о появлении новых субъектов библиотечной политики представляется преждевременным. Зарождающиеся библиотечные общества и движения носят локальный характер и изначально ориентированы лишь на оппонирование власти. Массовое общественное мнение выражает тревогу за сохранение библиотек как оплотов нравственности и культуры и носит в основном охранительный характер. Библиотечная политика не формирует принципиально новых приоритетов, а постепенно отказывается от существующих.

Формирование политики идет от противного: не то, что дo лжно делать, а то, от чего следует отказаться. Положительным результатом этой политики явилось сохранение объемов совокупного библиотечного ресурса, отрицательным — определенная консервация его содержания и качества.

Обострение политической и социальной ситуации в стране в 1991 г. послужило мощным катализатором последующих трансформаций в духовной и культурной жизни.

Основная черта социокультурной ситуации этого периода — кардинальная смена ценностных ориентиров общественного развития. Подчеркнем — именная кардинальная. Если в предшествующий период в основе идеологических постулатов лежала ориентация на привычные ценности традиционалистского общественно-политического устройства — их “очищение”, возвращение в “первозданном виде”, то после 1991 г. начинает происходить замена знаков общественного признания на прямо противоположные. Внедрение новых идеологических постулатов либерально-рыночного общественного устройства сопровождается реальными шагами в сфере политики, экономики, права. В основе новой парадигмы ценностей лежат отказ от идеи тоталитарного государства, регулирующего все аспекты общественного развития и обязанного обеспечивать нормальное существование его граждан, и ориентация на свободу индивидуального развития, личностную и гражданскую ответственность. На смену патерналистским устремлениям массового сознания приходит идеал сильной предприимчивой личности, ориентированной на успех, личные достижения, ответственной за саму себя. Данный процесс сопровождается резкой деполитизацией общественного сознания. На этом фоне наблюдается общее падение престижа культуры, состояние которой уже не вызывает столь широкой общественной обеспокоенности. Забота о состоянии культуры — удел немногих, тех, кому положено этим заниматься по роду профессии, и представителей интеллигенции предшествующих поколений, пророчества и оценки которых уже не вызывают всеобщего ажиотажа. Очередная статья Д. С. Лихачева с предостерегающим названием “Культурное одичание грозит нашей стране...” [209] проходит незамеченной. Ореол интеллигенции как передовой социальной группы общества, прочитавшей много книг и потому знающей пути общественного развития, постепенно тускнеет. Падает общественное признание работников культуры. В массовом сознании это уже не сподвижники, делающие благородное дело, а чудаки, не умеющие ничего более серьезного. Уровень их заработной платы в какой-то мере отображает и уровень моральных притязаний данной социальной группы.

Как отмечают авторы “Национального доклада по культурной политике в Российской Федерации”, “после краха коммунистической идеологии и советского государства в российском обществе пока не наблюдается осознания новых общенациональных целей и ценностей. А следовательно, размытыми оказываются представления о значимости сферы культуры; проблематичной стала оценка внешних эффектов культурной деятельности. Проблема состоит в осознании с новых позиций роли сферы культуры для сохранения и развития российского общества” [248, с. 13; см. также 301].

Естественно, это сопровождается определенными сдвигами и в сфере читательского поведения. Уходят в прошлое бурные обсуждения литературных и публицистических новинок. Книга А. Рыбакова “Дети Арбата”, по наблюдениям социологов, была последней, которую считали должным прочесть все. Портрет “советского простого человека” этого переходного периода зафиксирован социологами в специальном коллективном исследовании начала 1990-х годов. “После развала советской системы на поверхность вышел не сказочный богатырь, а человек, готовый приспосабливаться, чтобы выжить. Готовый декларировать свою приверженность демократии из отвращения к старой системе власти, но никак не приспосабливающийся к демократическим институтам (да и не имеющий их)” [284a, с. 265—266].

Заканчивается также и читательский бум периодики, и уже в 1991 г. ни одно из популярных периодических изданий не набрало и 50 % подписчиков по отношению к 1990 г. (“Аргументы и факты” — 31 %, “Огонек” — 27 %, “Московские новости” — 9 % и т. д.). Сокращение количества подписчиков продолжилось и в 1992—1993 гг. [194].

Издательский поток также сокращается. Так, в 1992 г. было издано 28,7 тыс. наименований (в 1990 г.— 41,2 тыс.). Общий тираж издаваемой продукции в 1992 г. составил 1313 млн экз. (в 1990 г.— 1553 млн экз.) [156]. Происходит переструктуризация книжного потока. Особенно резко сокращается издание научной, научно-популярной, учебной литературы. Возрастает количество литературы, которую условно можно назвать “ноу-хау”, т. е. представляющей новые модели индивидуального поведения в меняющемся обществе. Общий объем издаваемой художественной литературы несколько возрастает, и прежде всего за счет переводных изданий релаксационного и компенсационного характера [257, 321].

В области чтения складывается принципиально новая ситуация, знаменующая начало конца целой эпохи российской культуры — эпохи словоцентризма, литературоцентризма.

Идея о главенствующей роли знания, духовного просветительства — одна из основных в век Просвещения. Утверждение Ф. Бэкона о том, что “знание — сила”, не одно столетие определяло парадигму духовных ценностей, в т. ч. и с обложки популярного в СССР одноименного журнала. В России идеи просветительства народа стали господствовать в умах интеллигенции в XIX столетии. Уже тогда наша культура приобретает во многом литературоцентристский характер. Писатель не может быть просто писателем, он “гражданином быть обязан”, а еще лучше “властителем дум поколений” или, по меньшей мере (позднее), “инженером человеческих душ”. Не одно поколение сподвижников привлекала идея грядущего переустройства общества на более справедливых началах путем его просвещения, прежде всего на основе книжных же идеалов. Отсюда не только великая роль писателей, но и значимая — библиотекарей как распространителей книжного слова, его служителей. Именно в этот период складывается “мессианское” представление о роли библиотекаря, ответственного не столько перед читателем, сколько перед обществом, трансформировавшееся позднее в хорошо известную теорию руководства чтением. В соответствии с ней профессиональная роль библиотекаря — активное вторжение в отбор и процесс чтения посетителей библиотек. В библиотечном деле складывается четко оформленная сфера — библиотечной педагогики, ориентированной не только на детей, но и на взрослого массового читателя. Библиотечная педагогика, сыгравшая положительную роль в период 1920—1930-х годов, прежде всего в плане ликвидации безграмотности, распространения элементарной культуры и закостеневшая к началу 80-х, вызвала настоящую бурю критики.

Идея словоцентризма — не “извне” привнесенная интеллигенцией, а просто отвечающая особенностям российского менталитета, для которой слово всегда было вначале, органично легла и в основу послереволюционного устройства общества. В условиях сложившегося режима власть сознательно культивировала высокое социальное признание культуры, литературы, хотя роль их стала принципиально иной. Характерная черта XIX в.— активная культуросозидающая роль литературы. В литературе, в сфере духовного производства создавались идеалы, духовные ценности, которые затем выкристаллизовывались в определенную парадигму, мировоззрение. В условиях тоталитарного режима роль литературы во многом свелась к рационализации существующей действительности, творимой по другим, политическим законам. В ходе рационализации те или иные явления действительности наделялись знаками ценностей с точки зрения политической целесообразности. Культура становится идеальным социальным механизмом не только потому, что она легко управляема, как, впрочем, и сама интеллигенция, но и потому, что ей присуща определенная видимость независимости, дистанционирования от политических процессов.

В складывающейся ныне парадигме массового сознания все “социально значимое” постепенно уходит на второй план. Происходит “общая приватизация” духовной жизни. И чтение важно уже не столько как средство подключения к социуму, а как возможность удовлетворения совершенно прагматических потребностей — релаксации, поиска нужной информации. Данный процесс происходит на фоне общего переосмысления роли культуры в жизни общества. В период формирования нового общественного устройства, ориентированного на разгосударствление общественной жизни и на апелляцию к возможностям индивидуума, происходит общее снижение значимости культуры в шкале общественного признания. Формируемая модель действительности предполагает у личности прежде всего наличие практических качеств — предприимчивости, способности устроить свою жизнь, ориентации на материальные достижения. В этом смысле чтение переходит в разряд ненужных, невостребованных сантиментов. В массовом сознании наблюдается снижение общественной значимости учреждений культуры, работника культуры, тускнеет былой ореол просто культурного человека. Начитанность (а тем более классики) воспринимается скорее как свидетельство неприспособленности человека к своему времени или, по меньшей мере, как чудачество. В сложном положении оказываются “толстые” литературные журналы, ориентированные на своего “продвинутого читателя”. В еще более сложном положении — отечественные авторы новых произведений.

Время делает актуальным известное выражение Н. Бердяева: “Культура — это неудача человечества”. В соответствии с ним прекрасную культуру создает тот, кто не способен создать прекрасную жизнь. Интересно, что различные вариации такого подхода в той или иной мере проявляются всегда, когда общество выдвигает задачу практического переустройства. Так, в 1920-х годах на страницах журнала “Красный библиотекарь” В. Невский, размышляя о чтении, указывал на его “вред”, называл его “суррогатом жизни”, отвлекающим от практических дел. Совершенно справедливо определяя чтение как “суррогат жизни” (т. е. ее заменитель), В. Невский отмечал, что оно формирует индифферентизм в восприятии реальности, навязывает шаблоны в мышлении и т. д. Главное, чего опасался автор, это когда чтение выступает как “средство спрятаться от жизни” [227]. Очевидно, что данные черты органически присущи чтению, но они привлекают к себе внимание лишь в определенные исторические периоды. В 1992 г. на страницах “Санкт-Петербургских ведомостей” писатель В. Мусаханов задает вопрос: “Что полезнее — выращивать... картошку, капусту или после работы (а то и на работе) читать романы и спорить о них вечера напролет с пеной у рта?” и дает ответ: “Вот оттого, что мы самая читающая, возможно, мы самая недоедающая страна”. Называется опубликованная беседа “Литература — опиум для народа?” [222]. То, что данный материал не случаен и отображает мировоззрение этого периода, подчеркивают и названия статей в профессиональных библиотечных изданиях: “Библиотека — храм или мастерская” (В. Д. Стельмах, [см. 299]), “Библиотека — храм или место общения” (И. Н. Азарова, [см. 88]), “Храм или место услуг” (М. Д. Афанасьев, [см. 96]).

Падает общая активность в сфере культурного потребления. В 1992 г. по сравнению с 1990 г. в среднем в 1,5—2 раза сократилось количество посещений театров (хотя их количество, как и концертных организаций, значительно возросло, в отличие от всех других учреждений культуры), музеев, концертных залов, кинотеатров. Вновь углубляется тенденция к одомашниванию культурного потребления, прежде всего за счет телевидения, видео (у молодежи — звукозаписи). Большая открытость общества, огромный поток информации о жизни в зарубежных странах ведут к размыванию традиционалистской модели культурного поведения, содержания культурных образов. Возникает противоречие между ориентацией на свободу культурного выбора, индивидуальной реализацией себя в сфере культуры и индустрией культуры, продолжающей работать на воспроизводство массовых образцов, хотя и нового содержания.

Несомненно, данный социально-культурный контекст не мог не отразиться на работе библиотек. В этот период впервые фиксируется сокращение сети библиотек, и прежде всего ведомственных. Характерно, что если в целом закрытие библиотек было обусловлено экономическими реалиями (сокращение финансирования либо разгосударствление — переход предприятия в иную форму собственности), то осуществлялось оно в большинстве случаев не по воле административных органов, а путем волеизъявления трудовых коллективов или собственников предприятия. На место абстрактного признания высокой социальной значимости библиотек приходит конкретный выбор, и оказывается, что ни одна социальная группа населения не готова идти на какие-либо лишения ради сохранения библиотек.

В результате с 1990 по 1993 год численность массовых (общедоступных) библиотек России всех ведомств сократилось на 3,5 тыс. единиц [247, с. 15]. Фонды части из них удалось сохранить и передать в библиотеки органов культуры.

Вместе с тем сеть общедоступных библиотек ведения Министерства культуры продолжает возрастать: в 1993 г. она составила 51,1 тыс. (в 1991 г.— 50,4 тыс.). Сокращение издательского потока, а также распад централизованной государственно-регулируемой системы книгоснабжения библиотек привели к сокращению совокупного библиотечного фонда государственных общедоступных библиотек. При этом книгообеспеченность ввиду начавшегося сокращения населения России (в 1993 г.— 148,3 млн чел., в 1991 г.— 148,5 млн чел.), осталась прежней — 6,2 экз. В этот период в библиотеках происходит рост читательской активности. Возросло число читателей: с 53,2 млн чел. в 1991 г. до 53,4 млн чел. в 1993 г. Начала увеличиваться и совокупная книговыдача: соответственно с 1155 886 тыс. экз. до 1175 703 тыс. экз.

В 1992 г. Российская государственная библиотека (бывшая Государственная библиотека СССР им. В. И. Ленина) обнародует “Концепцию библиотечного дела на рубеже 2000 г.” [184]. Этот документ готовился долго и для другой страны, однако он серьезно отражает осознание тех перемен, которые произошли в обществе, и новые требования к библиотекам. Составители стремились, чтобы в Концепции была учтена необходимость вхождения в новый этап общественного развития — постиндустриальный. Понятия “информационное общество”, “информатизация” в библиотечной среде еще не были распространены. С точки зрения авторов Концепции, “во время „застоя“ наше общество утратило осознание важности библиотечного дела” [с. 3]. Необходим принципиальный пересмотр роли библиотек в меняющемся мире, и тогда, “став необходимой человеку, библиотека восстановит свой престиж” [с. 4]. Как отмечали составители, расставаясь с тоталитарным обществом, необходимо полное обновление библиотеки. В целом, несмотря на достаточно “романтический” характер Концепции, она является первым из подготовленных за последние годы документов, наиболее соответствующим происшедшим социальным переменам. К сожалению, в силу ряда причин документ остался практически незамеченным профессиональной общественностью.

На федеральном уровне продолжается практика принятия “аварийных” актов. 22 апреля 1992 г. выходит Постановление Правительства Российской Федерации “О мерах государственной поддержки культуры и искусства в период экономических реформ”, а 12 ноября 1993 г.— Указ Президента Российской Федерации “О дополнительных мерах государственной поддержки культуры и искусства в Российской Федерации”. Принципиальная разница указанных актов в том, что первый из них вышел до принятия новой Конституции Российской Федерации, а второй — после принятия. Именно поэтому положения Указа Президента, адресованные органам исполнительной власти республик в составе Российской Федерации, краев, областей, автономных образований, городов Москвы и Санкт-Петербурга (т. е. тех образований, которые в соответствии с Конституцией получили статус субъектов Федерации), имели форму рекомендаций. В целях “создания необходимых условий существования и развития культуры” [28] данные акты предполагали большое количество мер, прежде всего экономических: освобождение от налогообложения и льготное налогообложение, льготные тарифы и таможенные пошлины, запрет перепрофилирования учреждений культуры и искусства при изменении формы собственности и т. д. На практике указанные документы показали себя эффективными в части своих положений лишь для ограниченного числа библиотек федерального подчинения. Многие положения оказались недействующими, поскольку никаких целевых дополнительных средств из бюджетов различных уровней не было выделено. Так, в соответствии с Указом Президента предполагалось, что “финансирование предусмотренных настоящим Указом затрат осуществляется за счет пропорционального сокращения финансирования незащищенных статей республиканского бюджета Российской Федерации” [11].

Большим событием в плане официальной декларации признания высокой социальной значимости культуры в жизни формирующегося общества был выход 9 октября 1992 г. “Основ законодательства Российской Федерации о культуре” [см. 108, с. 17—37]. В нем впервые в отечественной законодательской практике были определены нормы взаимоотношений государства и различных субъектов культурной деятельности, закреплены обязанности государства по обеспечению гарантий свободы культурной деятельности и доступности культурных благ. В соответствии с областью применения Основ их положения распространяются на “книгоиздание и библиотечное дело” (ст. 4). Данный акт определил “неотъемлемость права каждого человека на культурную деятельность” (ст. 8), приоритетность прав человека по отношению к правам государства, организаций и групп (ст. 9), что явилось принципиально новым, в т. ч. и для библиотечной практики. Было зафиксировано право “на приобщение к культурным ценностям, на доступ к государственным библиотечным, музейным, архивным фондам” (ст. 12).

В отличие от большинства выходивших в тот период актов Основы имели преимущественно гуманитарный характер. Их основные разделы были посвящены “правам и свободам человека в области культуры” (разд. 2), “правам и свободам народов и иных этнических общностей” (разд. 3), “положению творческих работников” (разд. 5), обязанностям государства по обеспечению доступности культуры (разд. 6). Более конкретные положения по разделению компетенции в области культуры между различными уровнями государственной власти и управления (разд. 7) и по экономическому регулированию в области культуры (разд. 8) оказались неэффективными в силу двух причин. Во-первых, через год они вступили в противоречие с принятой Конституцией Российской Федерации, во-вторых, экономически не были обеспечены. Осталась декларативной и статья 26, посвященная “общероссийским библиотечному, музейному, архивному и иным фондам”, целостность и порядок сохранения которых должны обеспечиваться государством. Уже к моменту выхода Основ, понятие общероссийского библиотечного фонда утратило свое четкое значение в связи с перераспределением некогда единой государственной собственности.

И все же выход данного документа имел принципиальное значение для библиотек РФ. Впервые на законодательном уровне культурная деятельность и культурные ценности были выведены из сферы идеологии и политики.

В январе 1993 г. уже в новом правовом контексте Правительство Российской Федерации утверждает Положение о Министерстве культуры Российской Федерации — органе, осуществляющем “государственную политику в области культуры, искусства, охраны и использования историко-культурного наследия” [26]. Исходя из текста Положения, Министерство культуры не является единственным субъектом культурной политики, так как возложенные на него задачи решает “во взаимодействии с заинтересованными центральными органами федеральной исполнительной власти... творческими союзами, другими общественными организациями, деятелями культуры”, а также с органами культуры субъектов Федерации, в соответствии с федеративным договором и двусторонними договорами на основе действующего законодательства (п. 3). Сфера компетенции Министерства выстроена в соответствии с федеративным устройством страны. Так, Министерство “осуществляет непосредственное руководство учреждениями и организациями, находящимися в ведении Министерства” (п. 5), может “в пределах своей компетенции принимать решения, обязательные для исполнения всеми центральными органами Федеральной исполнительной власти... предприятиями, учреждениями и организациями независимо от их ведомственной принадлежности, а также физическими лицами” (п. 6). Что касается субъектов Федерации, то Министерство “осуществляет методическую помощь органам исполнительной власти, предприятиям и организациям сферы культуры, творческим союзам, другим общественным организациям по вопросам, входящим в компетенцию Министерства” (п. 5).

К сожалению, как и большинство других актов, Положение во многом осталось нереализованным. Как отмечал Е. И. Кузьмин, “у Министерства культуры практически нет никаких рычагов влияния на политику, проводимую в области библиотек других систем и ведомств. Оно может вырабатывать только общую идеологию профессиональной библиотечной среды” [198, с. 23].

Общероссийское значение имеет следующая из “главных задач Минкультуры”: “разработка и реализация федеральных программ сохранения и развития культуры, воплощающих культурную политику государства и пути ее реализации” (п. 4).

1 июля 1993 г. Правительство Российской Федерации впервые утверждает Федеральную государственную программу сохранения и развития культуры и искусства. Являясь по своему характеру комплексной, Программа состояла из подпрограмм, которые охватывали практически все приоритетные направления развития культуры и искусства на три года, как тогда планировалось. В основе реализации Программы — целевое финансирование, которое библиотеки-участницы получали помимо текущего обеспечения бюджета. В отчете о работе Министерства культуры за 1993 г. отмечалось, что в сфере библиотечного дела важнейшими задачами являются:

Несмотря на то, что работы по созданию государственной программы информатизации библиотек начались в соответствии с приказом Министерства культуры от 11 августа 1992 г., в качестве приоритетной данная задача упомянута впервые.

В этот же период в рамках программы “Информатизация России” (возглавляемой Комитетом по информатизации Российской Федерации) были сделаны первые шаги по разработке проекта Либнет [там же, с. 16], который получил дальнейшее развитие. Первоначально проект предполагал создание региональной компьютерной библиотечной сети, объединяющей информационные ресурсы шести крупнейших библиотек, расположенных в Москве (Государственной Публичной исторической библиотеки, Государственной публичной научно-технической библиотеки, Государственной центральной медицинской библиотеки, Библиотеки по естественным наукам РАН, Научной библиотеки МГУ и Центральной научной сельскохозяйственной библиотеки). Примечательно, что только одна из шести заявленных библиотек находится в ведении Министерства культуры. Как отмечал начальник Управления по делам библиотек Министерства культуры (созданного в декабре 1992 г. вместо Отдела библиотек [35]) Е. И. Кузьмин, особое значение приобретает разработка государственной политики в области информатизации нашего общества, причем “только интеграция информационно-библиотечных ресурсов страны, государственная поддержка этих процессов смогут вывести на современный технологический уровень наши библиотеки, помогут им занять соответствующее место в процессе социального и экономического развития России” [246, с. 39]. О том, что информатизация выдвигается в число приоритетов государственной библиотечной политики, свидетельствует и прошедшее в ноябре 1993 г. в Туле Всероссийское совещание “Создание информационно-библиотечных сетей как путь к информационному обществу”, организованное по инициативе Министерства культуры.

Как уже отмечалось, в качестве другой важнейшей задачи Министерства культуры выдвигалась разработка правового регулирования организации и развития библиотечного дела. Данная проблема будет подробно рассмотрена нами далее. Сейчас необходимо только отметить, что начиная с 1992 г. Министерство культуры в содействии с Комиссией по культуре и образованию Верховного Совета активно вело работу по разработке двух федеральных законов — “О библиотечном деле” и “Об обязательном экземпляре документов”.

В начале 1990-х годов в России начинает формироваться государство принципиально иного типа, где главной направленностью преобразований является построение правового государства. Уже в 1992—1993 гг. (период принятия новой Конституции, Основ законодательства о культуре и нового Положения о Министерстве культуры Российской Федерации) Министерство оказывается в иных правовых условиях. Заканчивается долгий период надправового административно-централизованного управления культурной жизнью страны. Необходимо заметить, что альтернатив авторитарно-центристской культурной политике не так много. Условно можно выделить два типа — либеральный и регулирующий, различающиеся по мере возможности воздействия государства на культурные процессы. С нашей точки зрения, в период общественных трансформаций, который может тянуться в России не один десяток лет, регулирующий тип более предпочтителен, ибо культура, при всей своей полуфункциональности, всегда выполняет функцию, в которой не может не быть заинтересовано государство, взявшее курс на преобразование. Это — интегрирующая функция, значимая как во временном, так и в пространственном аспектах: во временном — как обеспечение преемственности культурных традиций, трансляция духовного опыта предшествующих поколений; в пространственном — как условие взаимопонимания и совместного проживания народов, разделенных административно-государственными и экономическими барьерами.

Регулирующая функция Министерства также необходима и в сфере библиотечной политики. Это — основа формирования единого информационно-библиотечного пространства, сохранения и обеспечения всеобщего доступа к информационным и культурным ресурсам, сосредоточенным в российских библиотеках.

Таким образом, можно выделить три основных механизма реализации государственной библиотечной политики регулирующего типа:

Наше дальнейшее изложение будет посвящено формированию основного механизма библиотечной политики — правовому законодательному регулированию.

Оглавление I Вперед